Пролог
Зебра видит хищника.
Её организм делает то, к чему его приспособили миллионы лет эволюции. Сердце начинает работать быстрее, дыхание меняется, внимание сосредоточивается на источнике опасности, доступная энергия перераспределяется в пользу мышц. Всё, что не требуется в ближайшие минуты, уступает место одной задаче: пережить нападение.
Если зебре удаётся спастись, угроза остаётся позади. Организму ещё потребуется время, чтобы вернуться в обычное состояние, однако само событие завершено. Хищник появился, погоня состоялась, исход определён.
Человек может лежать в безопасной комнате и испытывать сходную физиологическую мобилизацию из-за разговора, который состоится через неделю.
Начальник ещё ничего не сказал. Результаты анализа не пришли. Партнёр не объявил об уходе. Публикацию пока никто не оценил.
Никто не нападает. Тело уже готовится к ущербу.
Эта аналогия, известная по работам Роберта Сапольски, слишком удобна, чтобы принимать её буквально [1]. Животные тоже учатся на прошлом, распознают предвестники опасности и способны долго сохранять настороженность в среде, где угроза лишь возможна [4–6]. Различие проходит глубже. Человек способен создать угрозу из слов, воспоминаний, статистических данных, чужого молчания и представлений о будущем. Ему необязательно видеть хищника. Достаточно знать, что тот существует, предполагать его появление или вообразить признаки его приближения.
Речь здесь не о страхе перед ножом, ударом, падением или животным, которое действительно приближается. Такая реакция относится к непосредственной работе системы выживания. Она может оказаться чрезмерной, запоздалой или неудачной, однако её логика понятна: существует угроза, организм мобилизуется.
У человека эта система действует гораздо шире. Она реагирует на события, которых ещё нет; на оценки, которых никто не выносил; на потери, остающиеся лишь вероятностью; на будущее, которое может никогда не наступить.
Механизм, сохраняющий жизнь перед опасностью, соединился со способностью представлять возможное.
С этого момента хищнику уже необязательно приходить.
I. До чувства
В популярном изложении страх часто сводят к работе миндалевидного тела, словно внутри мозга существует отдельная тревожная кнопка, которая обнаруживает опасность и запускает одну из трёх готовых команд: бежать, замереть или вступить в бой.
В действительности защитная реакция возникает благодаря совместной работе множества систем. В ней участвуют органы чувств, память, оценка обстановки, гипоталамические и стволовые структуры, системы возбуждения, автономная нервная система, эндокринная регуляция и области коры, способные менять понимание происходящего [4–6]. Поведение зависит от характера угрозы, расстояния до неё, наличия выхода, прошлого опыта и состояния самого организма. Исследования непосредственной опасности показывают, что по мере её приближения мозг переходит от более гибкой оценки ситуации к быстрым защитным реакциям [6].
Есть и более принципиальная трудность. Физиологическую мобилизацию можно наблюдать и измерять. Сознательное переживание доступно исследованию гораздо хуже.
У животного можно измерить сердцебиение, гормональные изменения, замирание, избегание и активность нейронных контуров. Однако животное не может описать своё состояние, поэтому мы не знаем, насколько оно соответствует тому переживанию, которое человек называет страхом. Джозеф Леду предлагает различать системы обнаружения угрозы и сознательное чувство страха [4, 5]. Защитные контуры могут запускать поведение и физиологические изменения, но этого недостаточно, чтобы автоматически приписать организму человеческое эмоциональное переживание. У человека субъективное чувство складывается из телесного состояния, внимания, памяти, контекста и осознанного понимания происходящего [4].
Это различие важно и для понимания самого человека. Иногда он реагирует раньше, чем успевает понять причину. Поза уже изменилась, внимание сосредоточилось на звуке, сердце забилось быстрее, хотя сознание только начинает искать объяснение. В другой ситуации процесс развивается иначе: человек читает письмо, понимает его смысл, представляет последствия, и эта мыслительная работа постепенно вызывает тревогу.
Под одним словом «страх» скрывается несколько процессов: обнаружение угрозы, физиологическая мобилизация, защитное действие и субъективное переживание. Обычно они связаны, однако не обязаны возникать одновременно [4, 5].
Поэтому фраза «зебра испугалась» вполне допустима в обычной речи. В научном изложении точнее сказать, что её организм обнаружил угрозу и перешёл в защитное состояние.
Особенность человека проявляется там, где такое состояние запускает уже не сама опасность, а представление о ней.
II. Угроза на расстоянии
В повседневной речи страх, тревога, беспокойство и стресс постоянно смешиваются. Это понятно: они переходят друг в друга, частично опираются на одни и те же системы и нередко переживаются одновременно. Однако без различения трудно понять, как краткая защитная реакция превращается в длительное ожидание беды.
Страх обычно связан с конкретной угрозой. На человека нападают. Машина выезжает на встречную полосу. Врач называет диагноз. Работодатель объявляет решение. Организм при этом хотя бы приблизительно понимает, что происходит и откуда исходит опасность.
При тревоге ущерб пока остаётся возможностью, а его время, вероятность или источник неясны. Уволят ли меня? Закончатся ли отношения? Вернётся ли болезнь? Справлюсь ли я, если обстоятельства изменятся? Угроза ещё не стала событием.
Подобное различие используется в исследовательской системе RDoC Национального института психического здоровья США. Острая угроза связывается с близкой или непосредственно воспринимаемой опасностью, потенциальная — с вредом, который отдалён, неоднозначен или вероятность которого неизвестна. В первом случае требуется быстрый ответ; во втором усиливаются настороженность и оценка риска [7].
Граница между ними подвижна. Угроза может приближаться и отдаляться, тревога — находить конкретный объект и становиться страхом, а пережитый страх — оставлять после себя длительное ожидание повторения.
Но расстояние до угрозы меняет задачу организма.
Близкая опасность требует действия.
Неопределённая заставляет наблюдать.
Когда неизвестно, где находится хищник, появится ли он вообще и когда это может произойти, невозможно выбрать момент для окончательного бегства. Система продолжает искать признаки опасности, оценивать вероятность и сохранять готовность.
При ясной угрозе можно понять, когда она миновала. Неопределённость такого момента не даёт.
Поэтому она занимает центральное место в современных моделях тревоги. Неопределённость мешает предсказать ущерб, подготовиться к нему и убедиться, что опасность исчезла. При выраженной тревоге возможному негативному событию нередко приписывается слишком высокая вероятность, цена ошибки завышается, а собственная способность справиться с последствиями недооценивается [8].
При беспокойстве тревога превращается в непрерывную мыслительную работу.
Человек снова и снова проигрывает предстоящий разговор, ищет скрытые признаки, строит варианты будущего, подбирает правильные слова и пытается заранее рассчитать последствия. Иногда это приводит к решению. Гораздо чаще мысль движется по кругу: каждое объяснение порождает новую неопределённость.
Исследования беспокойства давно отмечают его преимущественно словесный характер. Непрерывное обдумывание создаёт ощущение анализа, но может удерживать человека на расстоянии от конкретного образа, переживания или решения. Мысль продолжается не потому, что приближает ответ, а потому, что помогает хотя бы ненадолго сохранить чувство контроля над своим состоянием [9].
Понятие стресса шире. Это не синоним страха и не отдельная эмоция. Так называют совокупность адаптивных изменений, возникающих, когда организму приходится отвечать на нагрузку или угрозу равновесию.
В краткой перспективе такая мобилизация необходима. Катехоламины и глюкокортикоиды помогают перераспределять ресурсы, поддерживают готовность к действию и участвуют в последующем восстановлении [2]. Проблемы начинаются при слишком частой активации, недостаточном восстановлении или длительном существовании условий, в которых организм вынужден сохранять готовность. Тогда адаптация приобретает накопительную цену — то, что Брюс Макьюэн описывал с помощью понятия аллостатической нагрузки [3].
Организм зебры мобилизуется ради нескольких решающих минут.
Человек способен месяцами расплачиваться телом за событие, которое пока существует лишь в его предположениях.
III. Будущее, действующее сейчас
Способность представлять будущее сама по себе не является недостатком: без неё невозможно планировать, строить, создавать запасы, учиться на прежних ошибках и выбирать между несколькими продолжениями. Организм, который реагирует только после наступления ущерба, всегда оказывается в проигрышном положении.
Человеческая память не хранит прошлое как точную запись. Она извлекает отдельные фрагменты опыта, перестраивает их и использует для создания ситуаций, которых ещё не было. Исследования показывают значительное пересечение систем, участвующих в воспоминании прошлого и воображении будущего. Память позволяет возвращаться к пережитому и одновременно даёт материал для мысленного проигрывания возможных событий [10].
Эта способность полезна, пока помогает готовиться. Но будущее можно не только планировать — его можно переживать заранее.
Человек, ожидающий собеседования, способен несколько дней вести мысленные разговоры с людьми, которых рядом нет. Он слышит вопросы, видит собственную неудачу, испытывает стыд, представляет возвращение домой и реакцию близких. Ни одна из этих сцен ещё не произошла, однако каждая уже влияет на сон, внимание и поведение.
Тело обычно различает реальное событие и мысль о нём. Тем не менее представление об угрозе способно вызывать вполне реальные физиологические изменения [2, 4, 8]. Возможное событие начинает влиять на настоящее до того, как становится фактом.
Поэтому тревогу нельзя считать просто ошибочным убеждением. Некоторые опасения вполне обоснованны: работу действительно можно потерять, болезнь способна вернуться, близкий человек может уйти, публичное действие иногда заканчивается унижением. Сам отрицательный прогноз ещё не делает тревогу патологической или бессмысленной.
Трудность заключается в другом: сила физиологической реакции не обязана соответствовать математической вероятности события.
Угроза с десятипроцентной вероятностью может занимать девяносто процентов внимания. Редкая опасность переживается как постоянная. Невозможность получить гарантию превращается в доказательство того, что расслабляться нельзя.
Чем важнее возможная потеря, тем сильнее желание продолжать расчёт. Сознание пытается решить задачу, для которой недостаточно данных. Оно снова возвращается к ней, поскольку сама незавершённость начинает восприниматься как опасность [8, 9].
В итоге будущее приобретает особую власть. Человек оценивает настоящее уже не только по тому, что происходит сейчас, но и по тому, какую беду оно может допустить. Он отказывается от действия ради предотвращения воображаемой катастрофы, и его решения начинают подчиняться ущербу, который он уже пережил в мыслях.
Особенно ясно это видно, когда возможная угроза затрагивает не тело или имущество, а представление человека о самом себе.
Можно бояться провала. Можно бояться успеха, потому что успех изменит отношения, повысит требования и лишит прежних оправданий. Можно бояться выбора, поскольку выбранный путь закрывает другие возможности. Можно бояться обнаружить собственную способность: после этого придётся решать, что с ней делать.
Угрозой становится уже не только возможный вред.
Человека пугает и необходимость измениться, если будущее действительно наступит.
IV. Чужой взгляд
Для социального животного отношение других членов группы никогда не было второстепенным.
Принадлежность обеспечивала защиту, доступ к ресурсам, помощь, обучение и возможность продолжения рода. Отвержение могло иметь прямые последствия для выживания. Поэтому чувствительность к чужому мнению нельзя списать на культурную слабость, которую разумный человек должен просто преодолеть.
Потребность создавать и сохранять устойчивые связи относится к наиболее сильным и распространённым человеческим мотивам. Она влияет на внимание, эмоции и поведение даже там, где непосредственная физическая зависимость от группы значительно уменьшилась [11].
Культура не создала эту чувствительность с нуля. Она дала ей бесконечное количество новых поводов.
Человек боится уже не только изгнания из племени. Он боится показаться некомпетентным, непривлекательным, слабым, бедным, смешным, старым, недостаточно образованным или не соответствующим своей роли. Под угрозой оказывается не тело, а представление человека о себе в глазах других.
Лабораторные исследования подтверждают, что ситуации, в которых человека оценивают и он не может полностью контролировать результат, вызывают особенно выраженную стрессовую реакцию. В метаанализе более двухсот исследований сочетание социальной оценки и низкого контроля оказалось одним из наиболее устойчивых условий повышения уровня кортизола [12].
Другим людям даже необязательно присутствовать рядом.
Оценка может быть отложенной, предполагаемой или полностью воображаемой. Внутренняя аудитория складывается из голосов родителей, бывших партнёров, коллег, культурных норм и собственных ожиданий. Человек способен испытывать стыд перед людьми, которые ничего не сказали; перед умершим отцом; перед будущими читателями; перед абстрактным обществом, существующим только в его представлении.
Социальная угроза становится особенно сильной, когда касается уже не отдельного поступка, а самого права человека занимать место среди других.
Ошибка тогда перестаёт быть отдельной ошибкой и воспринимается как разоблачение.
Неудачное выступление воспринимается как доказательство некомпетентности.
Отказ партнёра — как доказательство того, что он недостоин любви.
Потеря должности — как свидетельство того, что вся его прежняя ценность была иллюзией.
В этот момент страх защищает уже не конкретный результат. Он охраняет представление человека о себе от публичного разрушения.
Именно поэтому можно годами готовить работу, которую так и не удаётся никому показать. Пока она остаётся скрытой, её идеальный образ сохраняется и не подвергается оценке. Опасность появляется вместе со свидетелем.
Чужой взгляд ограничивает поведение ещё до того, как прозвучит запрет. Закон действует через ожидание наказания, репутация — через ожидание оценки, стыд — через возможность разоблачения.
Значительная часть социального контроля осуществляется через ожидание будущей реакции.
Человек подчиняется предполагаемому мнению других, даже когда они ничего от него не требуют.
V. Защита, сохраняющая угрозу
Избегание — один из самых надёжных способов пережить реальную опасность.
Не входить туда, где находится хищник. Не есть пищу с подозрительным запахом. Не приближаться к существу, которое уже нападало.
Но при возможной угрозе человек начинает судить об опасности по облегчению, которое испытывает после отказа.
Он не идёт на выступление и сразу чувствует себя спокойнее.
Не отправляет работу и на несколько часов избавляется от страха оценки.
Не начинает трудный разговор и сохраняет отношения в прежнем состоянии.
Ещё раз проверяет замок и ненадолго снижает тревогу.
Облегчение приходит сразу и становится наградой за отказ.
Организм усваивает связь между облегчением и защитным действием: опасности удалось избежать потому, что я не пошёл, не сказал, не отправил или ещё раз проверил.
Проверить этот вывод невозможно. Человек не выступил и не узнал, что произошло бы в действительности. Не показал работу и не получил реальной оценки. Не провёл разговор и не увидел, выдержали бы отношения правду. Избегание предотвращает возможный ущерб и одновременно лишает человека сведений о том, насколько угроза была реальна и смог бы он с ней справиться.
Поэтому избегающее поведение играет такую важную роль в сохранении тревожных состояний. Оно защищает в ближайшей перспективе, но не позволяет проверить прежнюю оценку опасности. Исследования обучения страху показывают, как тревога может распространяться на сходные ситуации, возвращаться после ослабления и сохраняться благодаря действиям, которые не дают убедиться в безопасности [13].
Страх начинает создавать собственную систему доказательств.
Человек не входит в ситуацию, где мог бы обнаружить ошибочность прогноза, и потому отсутствие катастрофы приписывает своему отказу. Чем реже он проверяет мир, тем меньше получает сведений, способных опровергнуть страх. Чем меньше таких сведений, тем разумнее кажется дальнейшая осторожность.
Жизнь сужается постепенно, без единого окончательного решения.
Сначала человек отказывается от одного выступления. Затем — от профессии, в которой необходимо быть заметным. Потом начинает избегать любых ситуаций, где результат зависит от чужой оценки.
Сначала он уклоняется от одного конфликта. Затем перестаёт прямо выражать несогласие. В конце он живёт в отношениях, где даже собственное требование воспринимается как угроза связи.
Защита уже не отвечает на отдельную опасность — она определяет, какие области жизни человек вообще решится проверить на собственном опыте.
Беспокойство может выполнять похожую функцию. Оно удерживает угрозу в мыслях и создаёт ощущение непрерывной подготовки. Человек словно не избегает проблемы, потому что думает о ней постоянно. Но размышление способно заменить действие, непосредственное переживание и получение новых сведений [9].
Он без конца готовится к событию, исход которого сам не позволяет проверить.
Так возникает странный результат: действия, предпринимаемые ради уменьшения страха, помогают ему сохраниться [13].
VI. Возможность как бремя
Философия столкнулась с этой проблемой задолго до появления нейровизуализации.
Спиноза связывал страх и надежду с одним основанием — неопределённостью будущего. В страхе сохраняется возможность, что беда не произойдёт. В надежде остаётся возможность потери. Оба состояния удерживают человека перед событием, исход которого ещё неизвестен [14].
Кьеркегор увидел в тревоге больше, чем ожидание ущерба. Она возникает вместе с возможностью. Человек обнаруживает, что перед ним открыто несколько продолжений и никакая внешняя необходимость не освобождает его от участия в выборе. Тревога становится головокружением свободы: наличие нескольких путей означает возможность ошибки и ответственность за совершённый переход [15].
Хайдеггер различал страх перед конкретной вещью и тревогу, при которой привычная система значений теряет устойчивость. Угрожает уже не отдельный объект. Сам мир перестаёт давать надёжную опору, и человек сталкивается с конечностью собственного существования [16].
Эти философские описания нельзя свести к работе гормонов стресса. Они относятся к другому уровню опыта. Однако этот уровень становится возможным благодаря той же способности считать значимым то, чего сейчас нет.
Человек существует не только среди окружающих его вещей, но и среди возможностей. Он живёт рядом с тем, что могло бы произойти, с тем, кем способен стать, и с тем, что уже никогда не осуществится. Каждое решение открывает одно продолжение и закрывает другие. Даже удачный выбор связан с утратой невыбранного.
Поэтому существует страх, для которого невозможно создать окончательную безопасность.
Можно снизить вероятность провала, но нельзя получить гарантию.
Можно построить устойчивые отношения, но нельзя отнять у другого человека возможность уйти.
Можно заботиться о здоровье, но нельзя отменить конечность.
Можно долго откладывать выбор, однако время всё равно будет менять положение вещей.
Теме смерти и осознания собственной конечности посвящён отдельный текст [17]. Здесь достаточно отметить предельный случай: человек способен жить под давлением знания о событии, которое неизбежно, хотя его время неизвестно. Ни одно успешное избегание не способно отменить смерть окончательно.
Однако большую часть жизни занимают другие, менее окончательные угрозы.
Человек боится ошибиться, утратить роль, потерять лицо, оказаться недостаточным, выбрать путь, который окажется ошибочным, и однажды увидеть, что время было отдано не тому.
Эти страхи нельзя объявить выдуманными. Поражение существует. Отвержение причиняет реальный ущерб. Ошибочный выбор способен стоить многих лет.
Но способность заранее видеть возможную цену создаёт новый риск: человек ограничивает свою жизнь ради защиты от события, которое ещё не произошло.
Перед непосредственной угрозой страх помогает сохранить жизнь.
Соединённый с языком, памятью и воображением, он способен заставить человека провести жизнь в ожидании беды.
VII. Хищник, который не приходит
Страх нельзя устранить, не повредив саму способность предвидеть будущее.
Система распознавания угроз необходима. Настороженность перед неопределённостью иногда спасает. Чувствительность к реакции окружающих помогает сохранять отношения и учитывать последствия собственных действий. Избегание остаётся разумным там, где опасность реальна, а цена проверки слишком высока.
Страх не является ошибкой природы. Он возникает как следствие способности жить с учётом того, чего ещё нет.
Проблемы начинаются, когда представление о будущем перестаёт помогать настоящему и постепенно его подменяет.
Возможное увольнение истощает человека раньше решения работодателя.
Ожидаемый отказ разрушает близость раньше ответа другого.
Из-за ожидаемой насмешки работа так и не получает возможности быть показанной.
Вероятность ошибки отменяет выбор до того, как он сделан.
Хищник не приходит, но погоня продолжается.
Главный ущерб часто накапливается постепенно. Человек перестаёт входить в определённые места, произносить важные слова, проверять собственные способности, открыто присутствовать в отношениях.
Страх редко требует отдать ему всю жизнь сразу. Сначала он просит уступить один участок ради безопасности.
Затем ещё один.
Каждая уступка кажется разумной, потому что приносит облегчение. Спустя годы человек может обнаружить, что почти всё его существование было устроено вокруг предотвращения событий, большинство из которых так и не произошло.
Животное спасается от опасности.
Человек способен всю жизнь спасаться от угрозы, которая существует лишь как возможность, и однажды обнаружить, что само это спасение и стало главной угрозой.
Кода
Разбор на этом заканчивается, и остаётся вопрос, которого он не решает.
Устранить страх невозможно, и выше сказано, почему: он вырастает из той же способности, без которой не выйдет ни планировать, ни готовиться, ни учиться на прежних ошибках. Дело в другом. Уступки, из которых постепенно складывается сузившаяся жизнь, совершаются вслепую. Человек их не рассматривает: он чувствует облегчение и принимает облегчение за доказательство того, что поступил правильно. Пока механизм остаётся неразличённым, решает он.
Увиденный, он теряет это положение. Страх продолжает возникать, однако сам факт страха перестаёт быть доводом. Отказ становится тем, что можно разобрать: назвать угрозу, оценить её цену, отделить осторожность, которая действительно защищает, от осторожности, которая всего лишь хранит человека от проверки. Часть прежних отказов после такого разбора подтвердится, поскольку не всякая опасность выдумана и там, где цена проверки слишком велика, избегание остаётся разумным. Часть лишится права определять поведение.
Здесь же проходит и граница, за которой разбор перестаёт помогать. Тревога, с которой человек в моменте не властен ничего поделать, — это чаще всего паническая атака: она поднимается сама, за минуты доходит до предела, тянет за собой сердцебиение, нехватку воздуха и уверенность, что вот-вот произойдёт непоправимое, и не подчиняется ни доводам, ни решению. Если такое повторяется регулярно, разбор здесь ничем не поможет: это состояние, с которым работает врач, и откладывать обращение ради самостоятельного виденья не стоит. Причём вокруг атаки быстро вырастает ровно тот механизм, что описан выше. Человек начинает бояться следующей, обходить места, где она могла бы застать, и сужать жизнь до маршрутов, признанных безопасными. Хищника по-прежнему нет; в его роли выступает собственный страх. Разобрать это самостоятельно нельзя, и ничто из сказанного здесь не заменяет специалиста.
Всё остальное остаётся за человеком, и в других текстах эта работа разобрана во весь рост. Суверенность определена там как виденье и выбор над собственным содержимым, включая собственную биологию, а спуск назван обязательной фазой именно потому, что над тем, чего человек в себе не разглядел, власти у него нет. Страх принадлежит этому содержимому и относится к самому старому в нём. Сходят в него не в ту минуту, когда он кричит: пока опасность переживается остро, задача состоит в том, чтобы вернуть опору. Сходят в остывший — в давние отказы, о которых уже никто не помнит, — чтобы увидеть, какой ценой куплено спокойствие и что из этой осторожности человек готов продолжать от собственного имени.
Механизм от этого никуда не денется, однако решать за человека он больше не будет.
Источники
Источники подтверждают отдельные фактические опоры текста. Авторская интерпретация на них не опирается и им не приписывается.
1. Sapolsky, R. M. Why Zebras Don’t Get Ulcers. 3rd ed. Henry Holt, 2004.
2. Sapolsky, R. M., Romero, L. M., & Munck, A. U. “How Do Glucocorticoids Influence Stress Responses?” Endocrine Reviews, 21(1), 55–89, 2000. DOI: 10.1210/edrv.21.1.0389.
3. McEwen, B. S. “Stress, Adaptation, and Disease: Allostasis and Allostatic Load.” Annals of the New York Academy of Sciences, 840, 33–44, 1998. DOI: 10.1111/j.1749-6632.1998.tb09546.x.
4. LeDoux, J. E., & Pine, D. S. “Using Neuroscience to Help Understand Fear and Anxiety: A Two-System Framework.” American Journal of Psychiatry, 173(11), 1083–1093, 2016. DOI: 10.1176/appi.ajp.2016.16030353.
5. LeDoux, J. E. “Rethinking the Emotional Brain.” Neuron, 73(4), 653–676, 2012. DOI: 10.1016/j.neuron.2012.02.004.
6. Mobbs, D., et al. “When Fear Is Near: Threat Imminence Elicits Prefrontal–Periaqueductal Gray Shifts in Humans.” Science, 317(5841), 1079–1083, 2007. DOI: 10.1126/science.1144298.
7. National Institute of Mental Health. Research Domain Criteria (RDoC): Negative Valence Systems — Acute Threat (Fear) and Potential Threat (Anxiety). Bethesda, MD: NIMH.
8. Grupe, D. W., & Nitschke, J. B. “Uncertainty and Anticipation in Anxiety.” Nature Reviews Neuroscience, 14(7), 488–501, 2013. DOI: 10.1038/nrn3524.
9. Borkovec, T. D., Ray, W. J., & Stöber, J. “Worry: A Cognitive Phenomenon Intimately Linked to Affective, Physiological, and Interpersonal Behavioral Processes.” Cognitive Therapy and Research, 22(6), 561–576, 1998. DOI: 10.1023/A:1018790003416.
10. Schacter, D. L., Addis, D. R., & Buckner, R. L. “Remembering the Past to Imagine the Future: The Prospective Brain.” Nature Reviews Neuroscience, 8(9), 657–661, 2007. DOI: 10.1038/nrn2213.
11. Baumeister, R. F., & Leary, M. R. “The Need to Belong.” Psychological Bulletin, 117(3), 497–529, 1995. DOI: 10.1037/0033-2909.117.3.497.
12. Dickerson, S. S., & Kemeny, M. E. “Acute Stressors and Cortisol Responses.” Psychological Bulletin, 130(3), 355–391, 2004. DOI: 10.1037/0033-2909.130.3.355.
13. Pittig, A., Treanor, M., LeBeau, R. T., & Craske, M. G. “The Role of Associative Fear and Avoidance Learning in Anxiety Disorders.” Neuroscience & Biobehavioral Reviews, 88, 117–140, 2018. DOI: 10.1016/j.neubiorev.2018.03.015.
14. Spinoza, B. Ethics // The Collected Works of Spinoza, Vol. I / Ed. and trans. E. Curley. Princeton: Princeton University Press, 1985.
15. Kierkegaard, S. The Concept of Anxiety: A Simple Psychologically Orienting Deliberation on the Dogmatic Issue of Hereditary Sin / Ed. and trans. R. Thomte with A. B. Anderson. Princeton: Princeton University Press, 1980. (Kierkegaard’s Writings, VIII.)
16. Heidegger, M. Being and Time / Trans. J. Macquarrie, E. Robinson. New York: Harper & Row, 1962.
17. Lumen Nullius. «О смерти, одиночестве и иллюзии выбора».
— Lumen Nullius